щёлковский край
 

Лекции профессора Ключевского- сила слова.


Восторженными характеристиками изобилуют и все воспоминания о выступлениях Василия Осиповича Ключевского.

«Сходить на лекцию В. О. Ключевского значит получить не только большое умственное, но и высокое художественное наслаждение»,— говорилось в выступлении студентов на юбилее профессора.

«Вы являлись перед нами не только ученым и художником, но и артистом, талантливо передающим в чтении самые тонкие оттенки мысли, вливающие живые чувства в каждый образ. В Ваших лекциях нас поражала музыка Вашей блестящей речи»,— вторили студентам коллеги профессора.

Совершенно исключительную актерскую одаренность Ключевского подчеркивал Ф. И, Шаляпин. В своих воспоминаниях он описывает эпизод, когда ученый выступил в роли своеобразного партнера великого певца, работавшего в то время над образом Бориса Годунова.

«Тонкий художник слова, наделенный огромным историческим воображением, он оказался замечательным актером. Гулял я с ним во Владимирской губернии по лесу, когда он мне рассказывал о характере князя Василия Шуйского. Какой же это был изумительный рассказ! Остановится, отступит шага на два, протянет вкрадчиво ко мне — царю Борису — руку и так рассудительно, сладко говорит:

Но знаешь сам: бессмысленная чернь
Изменчива, мятежна, суеверна,
Легко пустой надежде предана,
Мгновенному велению послушна,
Для истины глуха и равнодушна,
А баснями питается она.
Ей нравится бесстыдная отвага:
Так если сей неведомый бродяга
Литовскую границу перейдет...

Говорит, а сам хитрыми глазами мне в глаза смотрит, как бы прощупывает меня, какое впечатление на меня производят его слова — испуган ли я, встревожен ли? Ему это очень важно знать для своей политической игры. Как живой вставал передо мной Шуйский в воплощении Ключевского. И я понимал, что когда говорит такой тонкий хитрец, как Шуйский, я, Борис, и слушать должен его, как слушают ловкого интригана, а не просто бесхитростного докладчика-царедворца».

Очевидно, не случайно многие слушатели и коллеги В. О. Ключевского отмечали в ученом изумительный дар вносить в лекции «пафос художественного спектакля».

Особая сила воздействия лекций Ключевского, по мнению многих, заключалась в том, что этот тонкий художниц слова умел воссоздать в лекциях картины прошлого й портреты исторических деятелей не в словах, а в конкретных, живых, наглядно-чувственных образах. Слушатели получали от лекций известного ученого не только умственное, но и высокое эстетическое наслаждение. Перед их мысленным взором возникали не только достоверные, но и художественно отточенные характеристики целых эпох и отдельных исторических личностей.

События, взаимоотношения людей, сцены минувших времен рельефно и живо рисовались звуками слабого, но зато необычайно богатого интонацией голоса, отображались в мимике подвижного лица, которое воплощало то мнимое благодушие царя Алексея Михайловича, то величие и вдохновение Петра, то двоедушие лукавого царедворца Шуйского. Причем все эти деятели исторического прошлого представали в мастерском изображении профессора во всей неповторимой индивидуальности, со всеми достоинствами и недостатками, во всем величии своего исторического подвига, драматизме, а подчас и комизме своего положения.

Вместо голых фактов, имен, представленных учебниками, в воображении слушателей возникали удивительные человеческие характеры, не менее ярко вылепленные в своей особой неповторимости, чем персонажи произведений лучших русских писателей. Отдельные картины подчас незаметно для слушателей объединялись и выстраивались в стройное историческое полотно, складывались в строгую научную систему.

Художник никогда не заслонял в Ключевском ученого. Как отмечал он сам, профессор перед студентами — ученый, перед публикой — художник. Образность речи помогала глубже вскрыть и выявить перед аудиторией важнейшие научные закономерности.

Так, ярко обрисовав в одной из своих лекций самодурство и сумасбродство Павла I, Ключевский отмечает, что многие признают это болезнью, как бы оправдывая его. «Иные считали и считают Павла душевнобольным человеком...— подчеркивает Ключевский.— Павел был просто нравственно ненормальный царь, а не душевнобольной... Вина Павла состояла в том, что он не хотел знать правил человеческого общежития, обязательных для всякого человека, на каком бы общественном посту ни стоял он...

Отцовская мелочность мысли, гатчинская распущенность, жажда запоздалой власти, антипатия к матери и ее делам, озлобление против дворянства за обиды от его представителей и за опасение противодействия с его стороны. И, наконец, фанфаронная преобразовательная самонадеянность — вот, кажется, все элементы его самодурства на почве дрянной природы, холодной и жестокой, мстительной, подозрительной и трусливой». Следует безжалостный вывод ученого: «одичалый человек, не сумевший усвоить не только элементарнейших политических понятий, но и простейших правил человеческого общежития».

Описав злополучный конец царствования и жизни Павла I, Ключевский рисует заключительный образ-обобщение, дает идейную оценку: «Пришли, убили и ушли, всё оставив по-прежнему... Бросили камень в стоячее болото; оно всплеснулось, побудоражилось, потом уравновесилось и стало прежней зеркальной гладью».

Ученый владел арсеналом средств, позволяющих ярко и наглядно воссоздавать картины далекого прошлого, делающих его слово выразительным и доходчивым. Однако концепция Ключевского в целом носила ярко выраженный эклектический характер. В вопросах методологии он всецело разделял позитивистские воззрения на историю как на описательную, «идиографическую» науку, неспособную якобы познавать закономерности развития общества.

По свидетельству людей, близко его знавших, он всегда был исключительно чуток к деталям минувших эпох, к «жизненному мусору», как Ключевский иногда иронически их называл. Именно этот «мусор», просеиваясь сквозь тонкое сито научной и гражданской позиции ученого, выявлял драгоценные зерна истинных условий жизни той или иной эпохи. И происходило это все в живом процессе рассуждения лектора в аудитории, при ее активном участии.

«На наших глазах оживали кости сухие, подбирались сустав к суставу, одевались в плоть и кровь, получали дыхание жизни; это были как будто его хорошие знакомые...» — вспоминала одна из его слушательниц.

Особенно сильными получались у Ключевского те места лекций, в которых передавался диалог исторических персонажей, например, приводимые летописцами разговоры князей. В голосе лектора, в его интонации передавались мельчайшие детали поведения собеседников, черты характера, все оттенки чувств, владевших ими в тот момент. Так, аудитория ощущала теплоту и искренность одного из князей, пославшего сказать старшему родичу: «Батюшка, кланяюсь, вот тебе Киев», зависть и злобу другого, буквально прошипевшего собеседнику: «Вот посмотрю я, как ты у меня поползешь из Чернигова в Новгород-Северск», сознание достоинства и своей силы третьего, грубовато-прямодушно заявляющего: «Иди из Киева, не пойдешь, выгоню».

Вот Ключевский рассказывает о том, как младшие Всеволодовичи на пиру делят между собой отцовские земли. Один из бояр хвастается неодолимой силой земли Суздальской, произнося «шапкозакидательские» речи: «Не бывало того ни при деде, ни при отце вашем, чтобы кто-нибудь вошел ратью в сильную землю Суздальскую и вышел из нее цел, хотя бы тут собралась вся земля русская. Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская, никак им не устоять против нашей силы; а эти-то полки — да мы их седлами закидаем!». Звучит хвастливая речь, а живая интонация лектора ясно дает понять слушателям, в каком состоянии находится произносящий ее боярин.

Ученый ведет рассказ о новом политическом порядке, который установил на севере Андрей Боголюбский.

Войска Боголюбского взяли Киев, предводительствующий ими брат Андрея возвратился из похода на север «с честью и славою великою», как повествует северный летописец. Ключевский произносил эти слова громко, торжественным, даже слегка напыщенным тоном, а затем, после паузы, наклоняясь к слушателям, каким-то особым многозначительным шепотом, слышным на всю аудиторию, доканчивал: «И с проклятием»,— добавляет южный летописец.

Только пауза и точно найденная интонация помогали слушателям зримо ощутить огромную разницу в оценке одного и того же исторического явления участниками событий, ясно почувствовать отношение летописцев к северным князьям с их самодержавными устремлениями.

Благодаря выразительности не только слова, но и паузы? тончайшего глубокого по мысли подтекста, выраженного в интонационном рисунке речи, Ключевский умел одной фразой раскрыть слушателям целый характер, а иной раз даже целую историческую эпоху. Эти фразы называли «формулами» за их емкий лаконизм, обобщающий рассуждение ученого. Они будоражили воображение, вызывали целый поток ассоциаций, легко запоминались, их можно было свободно развернуть в подробный рассказ.

Этому способствовал точный, до художественного блеска отработанный и в то же время необычайно простой язык Ключевского. В нем было все, что нужно для полнейшего описания события или персонажа, и ничего лишнего. Так, характеризуя царствование Павла I, Александра I и Николая I, ученый делает вывод: «Это были деятели, самоуверенной ощупью искавшие выхода из потемок, в какие они погрузили себя самих и свой народ, чтобы закрыться от света, который дал бы возможность народу разглядеть, кто они такие...» Можно ли более лаконично высветить самую сущность самодержавных владык?

Выбранные им фразы точно выкованы из металла сильною рукою мастера, выражают смелую мысль, идя к ней напрямик, без обиняков, метким и сильным словом, коротко, но ярко характеризуют изучаемое явление. Вот, к примеру, характеристика царя-«реформатора» Александра II «Все его великие реформы, непростительно запоздалые, были великодушно задуманы, спешно разработаны и недобросовестно исполнены... Царю-реформатору грозила роль самодержавного провокатора... Одной рукой он дарил реформы, возбуждавшие в обществе самые отважные ожидания, а другой выдвигал и поддерживал слуг, которые их разрушали». Такая «формула» могла врезаться в память на всю жизнь. Каждое слово несло огромный критический заряд.

Ученый не только видел все живые детали, о которых рассказывал, но и умел передать свое видение аудитории, заражая ее своим отношением к изображаемому, приобщая к собственному пониманию излагаемого материала.

Лектор говорил, а слушатели видели все то, что он рисовал аудитории при помощи слова. В этом проявлялось высокое мастерство лектора, в совершенстве владеющего приемом словесной наглядности. Что же создает эффект зрительного восприятия речи? Каждый ли лектор может этого добиться?




Щёлковский район   Край родной   Справочник организаций   Евразийский вестник






охрана
Охранные услуги


Ремонт квартир и офисов
Ремонт квартир и офисов


Доставка воды: Архыз и Аква Премиум
Доставка воды



Рейтинг@Mail.ru