щёлковский край
 

Создавать гармонию мысли и слова.


Перелистывая страницу за страницей воспоминания о лекторской деятельности Т. Н. Грановского, В. О. Ключевского, Д. И. Менделеева, М. А. Мензбира, Н. И. Пирогова, А. Н. Северцова, И. М. Сеченова, К. А. Тимирязева, Н. А. Умова и многих других выдающихся ученых второй половины XIX — начала XX в., непременно обращаешь внимание на обилие записей, отмечающих не только научную, но и художественную ценность их выступлений, которые характеризуют замечательных представителей отечественной науки как выдающихся мастеров живого слова.

Диалектическое единство глубокого научного содержания и яркой, впечатляющей формы, позволяющей точнее оценить и легче воспринять услышанное,— важный эстетический принцип русского лекторского красноречия. Его основы были заложены еще в лекциях Т. Н. Грановского, в которых, по словам слушателей, живое человеческое чувство неизменно одухотворяло строгую работу аналитического ума.

Даже самые ярые противники Т. Н. Грановского не могли отказать ему в изяществе речи, отличающейся яркостью, выразительностью и в то же время строгой простотой. Речь ученого никогда не теряла ясности, не пестрела непонятными терминами, ей был присущ оттенок особой художественной выразительности. «...Так свет, проходя через прозрачный кристалл, не изменяясь в существе своем, играет живыми красками...» — характеризовал его выступления И. С. Тургенев.

Тайна глубокого впечатления, производимого лекциями Грановского, заключалась, по мнению многих исследователей его творчества, не только в актуальности идей, высочайшей гражданственности, общественной страстности, не только в глубине научного анализа каждой темы, но еще и в особом художественном таланте, увлекавшем аудиторию. Изящество речевой формы его чтений являлось следствием развитой творческой фантазии человека, который «слишком художник по душе».

В беседах, ограниченных пределами скудно отмеренного времени, отмечает А. Станкевич, он умел представить выразительные и законченные изображения лиц теми характерными чертами, которые ясно и определенно рисовали и лица великих исторических деятелей, и те народы и эпохи, представителями которых они были.

Вот встает перед слушателями образ завоевателя Тамерлана, совершившего опустошительные грабительские набеги на Закавказье, Иран, Индию. Несколькими яркими штрихами, несколькими словами, в которых скрыт глубокий и насыщенный подтекст, рисует лектор ужас запустения в Азии, где пронесся разрушительный вихрь тимуровской орды. Слова просты и невыразительны сами по себе: «здесь прошли монголы», но сколько подробных и ярких картин необходимо нарисовать воображению говорящего, какую «киноленту» художественных образов пропустить перед мысленным взором в те мгновения, пока произносятся эти слова, чтобы слушатель смог воспринять страшную картину опустошения стран и гибели целых народов.

За точно отобранным словом аудитория ощущает отношение говорящего к описываемым событиям. Мысль ученого, облеченная в яркую речевую форму, побуждает слушателя к точному выводу, не навязанному, но подсказанному оратором.

«Тимур умер в 1405 году. Не прошло и ста лет по его кончине, а государство его уже рушилось... Когда Тимур предпринимал новый поход, он говорил о врагах своих: «Я повею на них ветром разрушения». Ветер разрушения повеял на его собственное дело и на род его...» Лектор приводит слова Тимура: «Счастливее всех на земле тот, кто гонит разбитых им неприятелей, грабит их добро, скачет на конях их, любуется слезами людей, им близких и целует их жен и дочерей» и тут же делает важный идейный вывод: «Государство, основанное на таких началах, не могло быть прочным».

Грановский умел, как никто другой в то время, художественно передавать жизнь отдаленной эпохи с ее невидимой обстановкой, деталями, «воздухом», особо подчеркивая, что это и есть тот истинный путь, которым точнее всего познается слушателями истина.

«Когда дело шло о великих исторических деятелях, казалось, не медленное слово ученого, а верный резец художника проводил их отчетливо ясные очерки. Оттого глубоко западали они в воображение и не изглаживались последующими разнообразными впечатлениями школы и жизни,— рассказывал о лекциях Грановского его преемник историк П. Н. Кудрявцев.— Оттого по выходе из школы у многих рвалась крепкая сеть логически выведенных понятий, а начертанные им образы всецело оставались в мысли. Но сверх этого, эти образы так удачно были выбраны и так верно очерчены, что, говоря за самих себя, они в то же время, может быть, еще красноречивее говорили за то время, которому принадлежали. Слушатели выигрывали вдвойне: в поэтических, прекрасных очерках вставала перед ними прошлая жизнь человечества» 70.

Не случайно современники оценивали лекторское мастерство Т. Н. Грановского в сравнении с творчеством великих актеров той эпохи. Проводя параллель между ним и профессором Д. В. Крюковым, они отмечали, что разница между ними примерно такая же, как между Мочаловым и Каратыгиным, имея в виду под Каратыгиным Грановского. В этом сравнении подразумевалась характерная особенность лекторского таланта Грановского, обладавшего способностью не читать, а жить на кафедре, увлекая страстностью мысли и чувства аудиторию, как это делают великие актеры.

Образцы исключительного изящества русского научного языка оставил И.М.Сеченов. Он читал всегда спокойно, ровно, каждая фраза была удивительно остро отточенной, краткой, как будто бы вычеканенной и в то же время поэтичной. «Язык Сеченова отличается образностью и какой-то особенно сильной легкостью, хочется сказать, каким-то здоровьем,— вспоминал впоследствии академик А. Ф. Самойлов, в юности ассистировавший Сеченову во время лекций,— в нем чувствуется что-то от силы деревни, ее полей и лесов. Многие места из его популярных статей заслуживают того, чтобы быть внесенными в хрестоматии наряду с отрывками наших лучших писателей».

Выступления К. А. Тимирязева, физика Н. А. Умова всегда привлекали аудиторию не только гражданственностью, смелостью и глубиной научной мысли, но и яркой речевой формой. Впечатление от этих лекций описывал видный русский литератор Андрей Белый (Б. Н. Бугаев), учившийся на физико-математическом факультете. «В Тимирязеве поражал меня великолепнейший, нервно-ритмический зигзаг фразы взлетающей, сопровождаемый тем же зигзагом руки и зигзагами голоса, рвущегося с утеса над бездной, не падающего, взлетающего на новый крутейший утес, снова с него взвивающегося...

Поражала очень яркая сердечность порыва, соединенная с огромной культурой и с расширением его интересов (на искусство, общественность, музыку, литературу)... Он не читал, а чертил свои мысли... Лекции Умова по механике напоминали мне космогонию; ход физической мысли делался воочию зримым... Огромная область физики была им высечена перед нами как художественное произведение, единообразное по стилю...».

Столь же выразительно описывает А. Белый и лекции зоолога М. А. Мензбира: «...лекция Мензбира — умный показ строго отобранных сравнительно-анатомических фактов, как стиль постановок Художественного театра... Не было... прекрасных фраз, афоризмов, которыми поражал физик Умов; была четкая линия мысли, но претворенная в художественно-подобранный силуэт фактов... Лекции эти сравнимы с гравюрой Дюрера проработкой штрихов и тенью строгости, убиравшей все наносное... После лекции всякий мог повторить ее...

Вероятно он так говорил от слишком ясной ему картины мысли... ровно, строго, спокойно она выбивала твердый рельеф... Не крылато слово, весомо очень... Он говорил ведь на лекциях лишь о том, о чём думал двадцать четыре часа в сутки; и оттого строго было молчание его, что оно было — произносимой научной мыслью».




Щёлковский район   Край родной   Справочник организаций   Евразийский вестник






охрана
Охранные услуги


Ремонт квартир и офисов
Ремонт квартир и офисов


Доставка воды: Архыз и Аква Премиум
Доставка воды



Рейтинг@Mail.ru