щёлковский край
 

Истоки русского лекторского красноречия.


У нас сложилась и доныне живет и развивается русская школа лекторского искусства, давшая классические образцы этого малоизученного жанра Л. П. Гроссман.

Отличительной чертой русского университетского или академического красноречия XIX — начала XX в. стало усиление в нем гражданских тенденций. В стенах университетов зародились и укрепились прогрессивные традиции, позволившие поднять лекторскую деятельность передовых отечественных ученых на качественно новую ступень в истории не только общественно-педагогической, но и общественно-политической мысли России XIX в.

Университетские и особенно публичные лекции лучших представителей отечественной науки учили аудиторию мыслить широкими гражданскими категориями, оценивать научное знание как общественную силу. Именно передовое университетское красноречие России XIX в. стало подлинным искусством убеждения, выявив те черты, которые, развившись и обогатившись в новых социально-исторических условиях, перевели лекторское красноречие из области чистого просветительства на уровень лекционной пропаганды.

Видный русский писатель, революционер-народник С. М. Степняк-Кравчинский отмечал, что русские университеты занимали своеобразное и совершенно исключительное положение. В отличие от учебных заведений других европейских стран, они стали центрами самой буркой и страстной политической жизни.

Как же формировалось лекторское красноречие в дореволюционной России? Что определило общественную значимость возникшей в XIX в. отечественной лекторской школы?

В течение многих веков в России не было объективных условий для развития подлинного общественно-политического красноречия. В публицистических «Письмах от Стародума» Д. И. Фонвизин замечал, что это никак не связано с недостатком национального дарования, способного ко всему великому, или недостатками русского языка, богатство и красота которого удобны ко всякому выражению. «Истинная причина малого числа ораторов,— подчеркивал он,— есть недостаток в случаях, при коих бы дар красноречия мог показаться. Мы не имеем тех народных собраний, кои витии большую дверь к славе отворяют».

Фонвизин приходит к выводу, что русское политическое красноречие могло бы получить широкое развитие, а такие ученые и общественные деятели, как М. В. Ломоносов, Н. Н. Поповский, Феофоан Прокопович, стали бы великими ораторами, если бы тому не мешали условия российской самодержавной действительности.

Передовая общественная мысль последовательно и настойчиво искала для себя открытую политическую трибуну. Долгие поиски увенчались успехом лишь в середине XIX в., когда такой трибуной для прогрессивных сил России становится университетская кафедра. В этом огромная заслуга великого русского ученого М. В. Ломоносова, еще в первом университетском уставе 1755 г. заложившего подобную возможность.

Борьба М. В. Ломоносова за создание первого в нашей стране университета была, по существу, борьбой за автономные права, в которых великий мыслитель видел залог успеха развития науки, высшего образования в России. «Не худо, чтобы Университет и Академия имели по примеру иностранных какие-нибудь вольности, а особливо, чтобы они освобождены были от полицейских должностей»,— писал он в 1747 г.

Стремления Ломоносова придать университету внесословный, разночинный характер, увенчавшись успехом, во многом предопределили демократическую направленность дальнейшего развития русской высшей школы. Не случайно в «генеральном учении разночинцев» видел Ломоносов главную цель создания университета.

Великий русский ученый предвидел прогрессивную роль разночинцев, являющих собой, по словам известного публициста, представителя русских революционных демократов Н. В. Шелгунова, «поднимающуюся кверху часть народа, имеющую в нем свои корни». Большинство разночинцев действительно составляло основу антикрепостнического общественного движения в России, и даже само слово «разночинец» приобрело политический смысл, став синонимом понятию «демократ».

Не случайно в годы общественно-политического подъема XIX в. передовые представители русской общественной мысли обратили свое внимание на университетскую кафедру, увидев в ней черты открытой гражданской трибуны.

Один из представителей либеральной буржуазии того времени, историк и философ Б. Н. Чичерин в своих воспоминаниях писал, что на кафедре было гораздо больше простора, так как тут не было пошлого и трусливого цензора, опасающегося навлечь на себя правительственную кару и беспрестанно дрожащего за свою судьбу. Вот почему Московский университет сделался центром всего умственного движения в России.

Чичерин называл университет ярким светом, по всюду распространявшим свои лучи, освещавшим тусклую российскую действительность, недаром на него были обращены все взоры демократически настроенной молодежи.

Однако сам факт открытия университета, устав которого отражал идею автономии и самоуправления, еще не означал, что в России сразу же появилась общественная трибуна, возник новый вид общественно-политического ораторского искусства — лекторское красноречие. Создались лишь предпосылки для его возникновения.

Конец XVIII и вся первая половина XIX в. проходят для университетов в упорной и зачастую неравной борьбе за сохранение автономных прав, безжалостно ограничиваемых царским чиновничеством, которое пыталось превратить систему народного образования в средство, позволяющее правительству держать народ в темноте и тем самым закреплять за господствующим классом его преимущество.

К началу XIX в. представители царской администрации, стоящие во главе органов просвещения, начинают особенно остро ощущать опасность широкого народного образования, видя в нем политическую силу, которая неминуемо проявит себя, если в ней получат дальнейшее распространение демократические, гражданские тенденции. Сетуя на европейские влияния в русском просвещении, один из наиболее реакционных чиновников, инициатор гонений на прогрессивную профессуру Петербургского и Казанского университетов в 1819—1820 гг. М. Л. Магницкий писал на высочайшее имя.

«Мы заимствовали просвещение от земель иностранных, не приспособив его к нашему положению, не обрусив, и сверх того в самую неблагоприятную минуту... то есть во время опасной его заразы. Мы пересадили ядовитое растение сие в наш холод, где оно вредит медленно, ибо растет худо. По счастию, равнодушие к нему управляющих и национальная лень наших ученых остановили его на одной точке».

Усматривая в развитии образования опасность для самодержавных устоев, Магницкий отмечал, что просвещение в России должно соображаться с ее особенностями в религии, правах, образе правления, «ибо иначе всякое его противодействие непременно произведет вредное потрясение, сперва нравственное, потом гражданское и, наконец, политическое».

Следуя этой рекомендации, царское правительство всеми силами старалось остановить неуклонный рост общественного влияния университетов. К началу XIX в. Россия имела только один, Московский, университет, а к 60-м гг. их было уже семь, не считая других специальных высших учебных заведений — Технологического и Политехнического институтов, Института инженеров путей сообщения, земледельческих академий. Но объективные причины, способствующие их открытию, не меняли к ним отношения властей.

Не особенно доверяя русским ученым, администрация предпочитала прибегать к приглашению иноземной профессуры. Несомненно, что среди них были люди даровитые и трудолюбивые, настоящие ученые и хорошие педагоги (вспомним хотя бы Леонарда Эйлера, которого мы с полным правом считаем истинно русским ученым), но все же такие примеры составляли скорее исключение, чем правило. По воспоминаниям современников, на трех-четырех даровитых и ярких преподавателей приходилось двадцать— тридцать отставших от науки, не имевших ни призвания к педагогической деятельности, ни способностей, ни, что самое важное, желания пробудить в слушателях стремление к постижению научной истины.

«Преподавателей, настолько владевших своим предметом, что в состоянии были двигать его собственными трудами, насчитывалось всего пять-шесть человек, и то частию из иностранцев, которые, не зная русского языка, читали по-латыни, малопонятной для их слушателей, и потому не могли ни передавать им своих сведений надлежащим образом, ни возбуждать в них любви к делу»,— вспоминал академик В. В. Григорьев. Никто из них не шел дальше сухого изложения фактов, не делая даже малейшей попытки про никнуть в причины или выявить взаимосвязь описываемых явлений и событий.

Рутинная система германских университетов настойчиво переносилась в русские и упорно внедрялась иноземными чинушами-профессорами, не помышлявшими о свободном творчестве. Неукоснительно соблюдались правила неослабного контроля над соответствием содержания лекций единожды установленным образцам. Так, восьмой параграф устава 1755 г. требовал читать лекции по учебникам или руководствам, утвержденным советом или попечителем, что уничтожало всякую возможность самостоятельности, снижало уровень преподавания, зато не допускало ненавистный властям дух вольности и свободомыслия.

От студентов не требовалось ничего, кроме заучивания учебников. Считалось за дурную наклонность, если студент на экзаменах отвечал материал не наизусть, а своими словами.

Лекции читались на немецком, иногда французском языках или по-латыни, русским языком большинство профессоров не владело, что крайне затрудняло восприятие и усвоение лекций. Так, профессор политической экономии Август Христиан Шлецер, по воспоминаниям студентов, три раза в течение года «менял язык для удобнейшего чтения», пробовал читать на немецком языке, по-латыни, поневоле взялся, наконец, за русский, которым совершенно не владел и потому больше развлекал студентов, нежели учил.

Все это неизбежно приводило к тому, что большинство преподавателей, как иноземных, так и отечественных, застывали в своем педагогическом и научном развитии и не толь ко не поощряли, а, скорее, умерщвляли в студентах всякое «умственное стремление к любознательности», воплощая на кафедре скуку и бездарность.

Иронически характеризуя профессуру подобного рода, Д. И. Писарев отмечал, что их равнодушие к предмету и своей деятельности превращало лекции в «усыпительное журчание». От них смешно было даже ожидать попыток «переработать массу материалов в своем мозгу и затем передать слушателям продукты своего мышления», ибо они лишь «кряхтели от душевного напряжения».

А. И. Герцен, вспоминая эти тяжелые для русского преподавания годы, иронически окрестил эту группу «допожарными» профессорами, совместив понятие «допотопный» с часто вспоминаемым в те годы пожаром Москвы 1812 г. В «Былом и думах» писатель дает им весьма ядовитую характеристику.

«Профессора составляли два стана или слоя, мирно ненавидевших друг друга, один состоял исключительно из немцев, другой — из не немцев. Немцы... отличались незнанием и нежеланием знать русского языка, хладнокровием к студентам, духом... ремесленничества, неумеренным курением сигар и огромным количеством крестов, которые они никогда не снимали. He-немцы, со своей стороны, были отечественно раболепны, семинарски неуклюжи, держались... в черном теле и, вместо неумеренного курения сигар, употребляли неумеренно настойку».

«Допожарные» профессора читали по давно составленным и раз и навсегда утвержденным запискам или печатным учебникам и требовали от студентов при ответах буквального воспроизведения изложенного материала, страшась любого проявления самостоятельности, живой творческой мысли.

Описывая университетское преподавание тех лет, исследователи отмечают, что узость взглядов большинства казенных профессоров придавала науке вид такой мертвой и за конченной схоластики, что, казалось, все доступное человеческому разуму уже постигнуто и изучено, новым поколениям дальше идти некуда и работать не над чем, остается лишь пережевывать своеобразную научную жвачку.

Слушатели на лекциях «скорее забывали то, что знали прежде», посещая их исключительно ради выполнения пред писанного начальством учебного плана. Замечательный русский ученый-медик и педагог Н, И. Пирогов, бывший студентом во второй половине двадцатых годов XIX в., писал в «Дневнике старого врача», что лекции читались порой по руководствам середины XVIII в., отсталость от современной науки была невообразимой. И это тогда, когда у многих студентов уже ходили по рукам учебные книги нового столетия.

Если же кто-либо из них не старался самостоятельно изучать новейшую научную литературу, а довольствовался только читаемыми курсами, мог выйти из учебного заведения при отличной аттестации существом невежественным и неразвитым.

Знание профессорских тетрадок или печатных учебников, испарявшееся со сдачею каждого экзамена и оставлявшее в голове только названия пройденных наук, смутное представление об их содержании и объеме да случайно застрявшие в памяти факты и положения — вот все, что обыкновенно выносили тогда студенты из университета.

«Нас как бы заставляли думать,— вспоминал видный русский ученый-востоковед академик В. В. Григорьев, учившийся в 30-е годы XIX века в Петербургском университете,— что в профессорских записках заключается все, что только нужно и можно знать о предмете, и что, заучив их, ничего уже не остается делать более... Об источниках и литературе преподававшихся предметов никто никакого понятия не имел: студент, выходивший из университета с знанием каким образом приобретаются научные сведения и уменьем работать наукообразно, являлся у нас исключением крайне редким».

Университетские лекции зачастую приносили немного пользы, однако несомненно развивающее влияние оказывала на молодежь сама студенческая жизнь, организуемая по демократическим законам разночинного братства. «Пестрая молодежь, пришедшая сверху, снизу, с юга и севера,— писал А. И. Герцен,— быстро сплавлялась в компактную массу товарищества. Общественные различия не имели у нас того оскорбительного влияния, которое мы встречаем в английских школах и казармах, об английских университетах я не говорю, они существуют исключительно для аристократии и для богатых. Студент, который бы вздумал у нас хвастаться своей белой костью или богатством, был бы отлучен от «воды и огня»...».

В списках студентов русских университетов первой трети XIX в. — К. С. Аксаков, В. Г. Белинский, А. С. Грибоедов, А. И. Герцен, И. А. Гончаров, Т. Н. Грановский, М. Ю. Лермонтов, Н. И. Пирогов, И. С. Тургенев, ставшие нашей национальной гордостью. Именно в тот период сформировалась их независимая критическая мысль, сложилась творческая позиция. Их здоровую, молодую энергию, научную любознательность, гражданские устремления поддерживали и развивали (пусть и немногочисленные) лучшие профессора той эпохи.

Математик П. Л. Чебышев, физик Э. X. Ленц, зоолог К. Ф. Рулье, геолог А. П. Павлов, химик А. А. Воскресенский, биолог С. С. Куторга и его брат историк М. С. Куторга, филолог Н. И. Надеждин, историк, географ и статистик К. К. Арсеньев, философ и психолог А. И. Галич, профессор права А. П. Куницрн, профессора К. Д. Кавелин, Д. М. Перевощиков, И. И. Сомов, Л. С. Ценковский и некоторые другие сыграли огромную роль в воспитании блестящей плеяды отечественных ученых, заложивших в середине XIX в. фундамент русской лекторской школы.

«Свобода студенческих моих занятий,— воспоминал впоследствии К. С. Аксаков,— не дав мне много сведений положительных, много принесла мне пользы, много просветила меня и способствовала самостоятельной деятельности и мыс ли. Что же было бы, если б при этой свободе студенческой университетской жизни было у нас живое, глубокое слово профессора!»

Студенты группировались вокруг своих более образованных сокурсников, поселялись коммунами, снимали общие квартиры, сделавшиеся центрами дискуссий. Н. И. Пиpoгов вспоминая одну из таких квартир, отмечал, что она навсегда осталась в его памяти как место, где у него были заложены первые основы собственного мировоззрения.

Студенческие диспуты, горячее обсуждение последних научных и общественных идей, нескончаемые беседы, в которых оттачивалось и крепло критическое мышление, немало содействовали воспитанию нового поколения русской интеллигенции, ненавидевшей рутину, впитавшей в себя демократические идеалы эпохи, служили основой для творческого осмысления не только науки, но и окружающей жизни. Если университетская кафедра тех лет была зачастую догматична и не отвечала развивающимся запросам передовой молодежи, то полемические кружки помогали ее научному и гражданскому становлению.

Кружки «превосходно дрессировали неопытную мысль,— замечает один из их участников,— то и дело заставляя её схватиться с самыми противоположными доводами и комбинировать самые непримиримые противоречия. Правда, что тотчас она совершенно изнемогала в несносной борьбе с собственными сомнениями, уносимыми с поля битвы хотя бы и победителями, но, может быть, благодаря именно этому «сильнодействующему средству», мы выучились думать самостоятельно, сознательно и критически относиться к тому, что получалось извне...».

Напрасно так откровенно-цинично радовался царский чиновник Магницкий «худому росту» гражданских тенденций и самостоятельности русского просвещения, напрасно рассчитывал на некую мифическую «национальную» лень отечественных ученых.

Вопреки официальным препонам студенческий поиск научной истины рос и ширился, завоевывая все новых и новых сторонников среди разночинной молодежи российских университетов.

Видный социолог, экономист и публицист Н. Флеровский (Василий Васильевич Берви) вспоминал, что появившиеся у них в Казани петербургские студенты, среди которых были известные впоследствии ученые ботаник А. Н. Бекетов и химик Н. Н. Бекетов, быстро приобрели огромное влияние необычным творческим отношением к занятиям. Петербургские гости учили казанских студентов самостоятельно заниматься наукой.

В первой трети XIX в. в России еще не сложились объективные условия для активного развития общественно-гражданских тенденций университетского преподавания, заложенных ломоносовским уставом. Но с пробуждением общественно-политической мысли в 40—60-х гг. XIX в., когда в России начинается, по словам В. И. Ленина, один из этапов «смены крепостнических порядков буржуазными», когда назревает задача коренного преобразования существующего строя. Университеты включаются в политическую жизнь и вскоре становятся центрами идейной борьбы, закладывая основы гражданских идеалов, пробуждая общественное самосознание личности.

Именно в эти годы слово «студент» начинает отождествляться царскими властями с опасной силой, враждебной устоям самодержавия. С. М. Степняк-Кравчинский писал: «Едва ли можно сохранить в юноше, прошедшем университетский курс, веру в то, что Россия — счастливейшая из всех стран и ее правительство — вершина человеческой мудрости. Поэтому, чтобы уничтожить зло в корне, надо ударить не только по людям, но и по учреждениям».

Передовая часть русской профессуры все настойчивее ощущает общественную силу живого слова, звучащего с кафедры. Тем самым постепенно создаются объективные предпосылки пре вращения университетов из центров просвещения в центры гражданского воспитания, формирования самостоятельных научных и общественно-политических воззрений.

В 40—60-х гг. XIX в. одновременный приход на многие (главным образом естественнонаучные) кафедры молодых ученых — общественных деятелей, воспитанных на идеалах декабристов и европейских революций,— совпадает с мощным общественно-политическим подъемом в стране. В университетах России совершается, по выражению Н. И. Пирогова, «государственный переворот» «посредством введения новых элементов, и то были не новые уставы, а свежие личности. Новое поколение профессоров подоспело разом и во время для замены отжившего»?

С этого времени университетская кафедра становится от крытой общественной трибуной для передовых умов, возникают реальные условия для развития нового для России вида ораторского искусства, принимающего на себя функции политического,— университетского или лекторского красноречия.

Во второй половине XIX веке появляется плеяда выдающихся отечественных ученых, общественных деятелей, талантливых мастеров слова, создавших и укрепивших прогрессивные традиции русского лекторского красноречия, которое послужило основой создания самостоятельной отечественной лекторской школы.




Щёлковский район   Край родной   Справочник организаций   Евразийский вестник






охрана
Охранные услуги


Ремонт квартир и офисов
Ремонт квартир и офисов


Доставка воды: Архыз и Аква Премиум
Доставка воды



Рейтинг@Mail.ru